Get Adobe Flash player
Рубрики
Поделиться

"Программа по обеспечению результативной работой и всеобщая поддержка предпринимательства"

Нас считают
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
«Фэйсбук»
«Фэйсбук»
«Одноклассники»
«Одноклассники»
Белоснежка-ТЮЗ
Белоснежка-ТЮЗ
«Мой мир»
«Мой мир»
«Твиттер»
«Твиттер»
«В контакте»
«В контакте»
«Youtube»
«Youtube»

ТАКАЯ ТРУДНАЯ СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ…

Этим интервью с Евгенией Ивановной Васильковой мы открываем на нашем сайте рубрику «Великая  Отечественная», посвященную актерам, Участникам Великой Отечественной войны.

Людмила МАНАННИКОВА


Я нахожусь в гостях у Евгении Ивановны Васильковой. Познакомились мы с ней десять  лет назад, Василькова-мкогда я писала книгу, посвященную истории ТЮЗа им. Н. Сац. Тогда она и ее муж – Борис Соломонович Абрамович с удовольствием  и энтузиазмом рассказывали мне, как начинался ТЮЗ, как он создавался Наталией Ильиничной Сац, ведь,  как известно, дата рождения театра – 7 ноября 1945 года.

Но сегодня тема  разговора у нас другая:   мы с Евгенией Ивановной вспоминаем  Великую Отечественную…

 – Евгения Ивановна, вы – ребенок войны, и понятно, тоже в сороковые-роковые  хлебнули лиха…

ЕИ4–  Когда началась война,   мне  было всего  15 лет. На фронт идти было рано. Но, конечно, мы, дети, старались делать все, что могли,  для фронта, для Победы. Вспоминаю то страшное время, когда в наших госпиталях появились раненые:  без рук – без ног. Тогда мы ходили Городской дом пионеров, который находился напротив парка Панфиловцев. Этот дом и сейчас там стоит. И вот оттуда нас посылали в госпитали,  чтобы мы вдохновляли раненых. В Алмарасане, помню,  был огромный госпиталь. Там лежало  много тяжело раненых. Мы выступали там с концертами. Кто-то танцевал, кто-то читал стихи.  Тяжело и нам было, конечно, дети ведь, но мы понимали, что помогать нужно. Директора нашей 35-й  школы – Тюрина — сразу в начале войны  забрали в армию. Чудесный был человек!   Зоя Григорьевна – математик – была нашим  классным руководителем. Помню, ей надо было помочь привести  домой саксаул:  выписали как жене фронтовика, оставшейся без помощи. Мы, ребята, пришли  за ее саксаулом на базу с санками. И ребята из класса везли  полтонны саксаула через весь город, мокрые, измученные.

–  Я знаю, что и колоски вы собирали…

– Да, мы собирали колоски, которые не могла собрать машина. На углу улиц  Гоголя и Карла Маркса был тогда райком комсомола. Так вот мы туда приходили  и нам давали задание,   в какой колхоз  идти. Помню, нам поручили идти в колхоз «Луч Востока».

–  Вас туда повезли?

– Что вы! Мы туда шли пешком. Километров десять. Приходили в колхоз уже ночью, потом где-то спали, а утром  вставали и шли на поле. Помню, обувь у нас была тогда  страшная.  Ходили по скошенному полю босиком или в тряпочных тапочках, которые сами шили. Ноги были у нас исколоты, покорежены. Но колоски тогда  были на вес золота, есть ведь было нечего. Помню, нам давали затируху,  и мы были ей рады. Или  найдешь какой-нибудь колосок и пожуешь. А когда темнело, шли пешком назад, возвращались  домой в 11 часов ночи. Город, правда, был  тогда небольшой и все мы жили  примерно в одном месте. Тогда еще  объединили несколько школ и мы сидели за партами по три-четыре человека. Вверху лампочка  еле-еле видна.

– А какие-то радости у вас были в военное время?

– Какие радости? Услышишь по радио хорошие известия: советские войска заняли такой-то пункт, и обрадуешься. А в 10-м классе всех наших мальчиков забрали на фронт и  в классе остались только девочки. Очень тяжелые годы были. Помню, мама шила для фронта телогрейки, ватные брюки из хэбэ, получала за это какие-то небольшие деньги. Хлеб давали по карточкам,  на всю семью, а  в семье у нас было 8 человек. На детей очень мало – всего 300 грамм. Он был очень тяжелый, с мякиной, постоянно хотелось что-нибудь поесть. Так жили всю войну, да и после нее. Не сразу жизнь наладилась. Правда, летом было легче. Уже по собственной инициативе ходили в колхоз Сталина, помогали собирать урожай и немного фруктов и овощей приносили оттуда домой. Но потом, в 1944 году,  я узнала,  что Наталия Ильинична Сац создает в Алма-Ате театр для детей, пришла к ней, меня взяли, и  началась совсем другая жизнь. Конечно, трудностей было много, но наш театр помогал их преодолевать, у нас появились мечта, дело Жизни… А в 1947-м  году, уже после окончания войны, мы познакомились с Борисом Соломоновичем  Абрамовичем.  Он был одноклассником Галины Юрьевны Рутковской, заведующей педагогической частью театра.  Они с ней дружили почти с первого класса, занимались в драмкружке.

Абрамович-м– Но Борис Соломонович, насколько мне известно, в первый раз в театре появился раньше?

– Да, но тогда мы с ним еще не встретились. В 1946-м  году Борис, еще не демобилизовавшись из армии,  приехал в отпуск и сразу пришел  в театр к Наталии Ильиничне Сац, проситься на работу. Что-то ей  читал, пел… Она его  прослушала и  сказала:  «Вы мне подходите. Когда демобилизуетесь из армии, «снимите крылышки», приходите». Но когда он в 1947-м году приехал в Алма-Ату, в театре не оказалось  вакантных мест в актерской труппе. Зато Борис  услышал по радио, что театру требуется второй администратор. Его взяли, и  он сразу стал активно работать в театре. Через некоторое время появилась вакансия в актерской труппе и Борис перешел в  актеры.

– Борис Соломонович часто вспоминал о войне?

– Нет. В то время все бывшие воины мало вспоминали о войне. Они хотели влиться в нормальную человеческую жизнь, старались позабыть  тяжелые годы. Я знала, что у Бориса было  два брата: Григорий, Леонид,  и сестра Роза. Все они  были на фронте. Боря попал на войну самый последний, в 1942-м  году, потому что он был самый младший. Четыре  месяца учился на курсах в Средней Азии, а потом их посадили на поезд и повезли к Сталинграду…  В конце войны Борю послали в Подольское артиллерийское училище – он там учился несколько месяцев, а через некоторое время началась война с Японией и Борю отправили туда.  Об этом он сам  хорошо рассказывает в интервью  известной журналистке Людмиле Филипповне Енисеевой-Варшавской.

– Как известно, Борис Соломонович недолго проработал в ТЮЗе. Вместе с Шакеном Аймановым, Мажитом Бегалиным, Султаном Ходжиковым он стоял у истоков становления Союза кинематографистов Казахстана,  состоялся как один ведущих организаторов в сфере киноиндустрии. Возглавлял Казахское отделение Бюро пропаганды советского киноискусства, занимался кинообразованием педагогов республики. Был директором Дома искусств.

– Добавлю, что Борис   был очень дисциплинированным,  ответственным работником. Даже после выхода на пенсию он продолжал пропагандировать  казахское  кино. Более  30-и  лет занимался общественной работой,  работал, например,  вместе с работниками Алматинского дома офицеров.  Устраивал для солдат лекции, привозил фильмы, организовывал встречи с творческими работниками.

 

Евгения Ивановна листает альбом, посвященный Борису Соломоновичу. У нее несколько вот таких уникальных альбомов, запечатлевших события далеких лет. Старые фотографии, афиши, программки, приглашения на разные мероприятия. Листаешь, и словно попадаешь в далекое прошлое.

 – Я знаю, Евгения Ивановна, что Борис Соломонович был очень отзывчивым человеком. Помню, когда в 2011-м  году умерла моя мама – ветеран войны, он  по собственной  инициативе позвонил в совет ветеранов,  и в «Вечерке» появилось сообщение об этом. И таких примеров доброты, искренности, любви к людям  Бориса Соломоновича можно привести много. А как трогательно он относился  к памяти своего друга Льва Боксермана, ведущего актера ТЮЗа, а потом  Лермонтовского театра, который очень рано ушел из жизни.  Организовывал вечера его памяти.

– Ирочка, дочка Левы,  всегда считала Бориса своим вторым  отцом, не забывала нас все последние годы, до сих пор мне часто звонит. Не удержусь, чтобы не процитировать шутливое   стихотворение, которое она посвятила Борису Соломоновичу на его юбилей.

Моему генералу.

Я вас люблю, чего же боле,

Как Пушкин я ведь не вспою,

Но рядом с вами  по неволе

На вирши тянет: «Я лав ю».

Красив и статен, как лет в сорок,

И глаз горит, и мысль свежа,

Командный рык остался тем же

И безразмерною душа.

Ему командовать полками,

Но нет полков, а есть жена.

Жена маршировать готова,

Но для полка слишком нежна.

Ей ведь не занимать терпенья:

Заботиться – у ней в крови.

Она давно уж заслужила медаль,

Как ветеран любви.

Здоровья вам желаю, счастья,

Вас любит множество людей.

Плывите дальше, всем на радость,

Как пара белых лебедей.

26 мая 2007 года.

– Евгения Ивановна я знаю, что работая  в кинематографе, Борис Соломонович привозил в Алма-Ату, в Казахстан, много известных московских артистов.

– Всех сразу и не вспомнишь. Людмила Гурченко, Михаил Пуговкин, Нина Сазонова, Евгений Матвеев… Помню, как с Ноной Мордюковой мы отдыхали  в Доме творчества в Пицунде и она все ждала своего сына – очень простой в общении человек была. Были у нас дома в гостях Людмила Чурсина, Владимир Этуш… Борис  организовывал встречи с актерами  в самых отдаленных уголках Казахстана. Дружил с ними. У меня до сих пор хранятся открытки наших звезд кинематографа с трогательными подписями. Конечно, дружил он и с нашими казахстанскими известными артистами: с  Нурханом Жантуриным, Кененбаем Кожабековым, Асанали Ашимовым, Аминовой  Умурзаковой… Горячо пропагандировал их труд.

– Евгения Ивановна, я знаю, что вы в начале  50-х ушли из ТЮЗа и стали трудиться  в библиотеке Академии наук Казахстана, нашли там себя, работали со многими видными казахстанскими учеными…

– Да, так сложилась жизнь,  и я об этом совсем не жалею. Среди моих читателей, людей, с которыми я непосредственно работала,  академик Евней Букетов, ученый-археолог Карл Байпаков, ученый Сактаган Баишев – его имя носит сейчас Актюбинский университет, академик Надир Надиров… Я бережно храню их благодарственные письма.

– Я помогала, вы знаете,  Борису Соломоновичу готовить книгу «Черно-белое кино», которую ему удалось выпустить в 2009-м  году. Там прекрасные, очень интересные его воспоминания, и  там мы использовали стихи его друга поэта Ивана Рядченко…

– Иван Иванович Рядченко жил в Одессе, но когда началась война,  его родителей эвакуировали сюда, в Алма-Ату.  Они с Борей оказались в одном классе. На войну поехали вместе. Ну а после войны Иван  уехал в Одессу, стал писателем. Они дружили до последних дней.

– Я тут вижу одно потрясающее стихотворение  И. Рядченко, которым и хочу закончить наше интервью.

 

Если ангелы летят

Я говорю, себе не охай,

Что толку?  Не вернуть ребят.

Война, ты сделалась Голгофой.

Я на твоем кресте распят.

О, как они все жить хотели б –

Чтоб май в глазах, сирень в руке!

Но ведь Голгофа –  это «череп»

на арамейском языке.

И я всхожу на холм проклятый,

За тех немых себя казня,

И вновь все пули и снаряды

сквозь полстолетья  бьют меня.

Но мне светлее, ветераны

от Вашей чистой седины.

Хоть ордена горят как, раны

незаживающей войны.

И я молю –  живой, греховный

пусть, если ангелы летят,

То не туда, где спит Верховный,

а только к памяти солдат.

Ведь те, что голову сложили

за этот день, за этот миг,

Они ей-богу заслужили

Безгрешных ангелов своих.

В могилах братских

сын и прадед, –

Но вот тревога –  может быть

У Бога ангелов не хватит,

Чтоб всех святых благословить…

 

И Я СМОТРЕЛ НА ПОЛЯРНУЮ ЗВЕЗДУ…

Абрамович1-m Людмила ЕНИСЕЕВА-ВАРШАВСКАЯ

Осенью 1942 года из Алма-Аты уходили на фронт 850 призывников. В основном это были выпускники школ. В их числе был воспитанник школы № 28 Борис АБРАМОВИЧ, которого многие помнят по его работе в Бюро пропаганды советского киноискусства. Жизнь Бориса Соломоновича была наполнена удивительным общением, необычайными встречами и впечатлениями. Но что бы ни происходило, самое дорогое воспоминание для него — фронтовые годы.

 — Вообще-то в армию, – говорит Борис Соломонович, –  я попал еще до призыва.

– Как это так?

– А мы все ходили и просились на фронт. И в декабре 41-го нас как добровольцев райком комсомола отправил в Высшее военно-морское Ленинградское инженерное училище, после чего путь лежал на фронт. Довезли до Баку, поставили на карантин и давай обмундировывать. Бушлаты сплошь старье, б/у 7-й степени — вата скаталась, заплата на заплате. Правда, вместо бескозырок дали шапки. Ну, да ладно. Потом ночью разбудили, погрузили в открытые, с высокими такими бортами полувагоны, в которых уголь возят, и – под Керчь  в Новороссийск. А на дворе январь, днем дождь — снег, а ночью бушлаты, как ледяная корка. Попростыли все, конечно. На какой-то станции нас разгрузили, а три четвертых эшелона –  кто без сознания, кто как. У меня сухой плеврит, воспаление легких. И так, не доехав до войны, я попал в Ташкентский госпиталь.

— А как же место назначения?

— А там, оказывается, прорыв был, мы и не понадобились даже, и нас всех вернули домой до следующего, в сентябре, набора. А потом Ашхабад —  пехотное уже училище.

Сколько лет вам было?

— Семнадцать. В Ашхабаде проучились до января, потом все училище подняли по тревоге и айда на фронт. И вот интересно. Меня сейчас коробит эта дедовщина, всякие неуставные отношения. А у нас в минометный батальон пехотного училища пришел обстрелянный старший сержант Пузанов. Так он утром: «А ну покажи, как ты завернул портянки! Ну, молодец, сделал все, как надо!». Или: «Ты зачем много пьешь? Тебе же сейчас в поход идти по пескам. Ты же весь пОтом изойдешь!». Это был настоящий батька. Дед-воспитатель, охранитель.

Питались мы далеко не шикарно, и когда уже выстроили перед отправкой на плацу, радовались: в эшелоне хоть отъедимся! А у нас обстрелянный старший сержант был Пузанов. «Что там будет, – говорит, – еще неизвестно, а вот в конюшню привезли жмых хлопковый. Так вы запасайтесь, хлопцы».

– И что, прав был?

Абрамович3--m–  Как в воду глядел. Этот  жмых почти два месяца выручал нас. Куда только ни мотали нас! Сначала под Москву, потом семнадцать суток стояли под Рязанью, затем перебросили под Сталинград. Но воевать там не пришлось, хотя мы видели даже, как Паулюса  из подвала универмага выводили. Нас было около тысячи, это была хорошая подмога, но всех снова погрузили и – под Старый Белград. Только там мы получили боевое крещение. 81-я наша гвардейская дивизия под командованием генерала Морозова была сформирована на Дальнем Востоке и обстреляна под Сталинградом. Меня определили топоразведчиком. Окапывались мы крепко –  чтобы от командного пункта дивизии можно было дойти, не пригибаясь, до передового наблюдательного пункта батальона. Труд, как понимаешь, был титаническим, а питание… В эшелоне под Рязанью, например, нам выдавали 410 граммов муки. И ничего больше. Пардон, тысяча мужиков. Наберешь на обочине путей снега, растопишь в кружке у буржуйки, вот тебе и болтанка. Галушки делали –  квадратные, круглые, лишь бы как-то проглотить. Ни соли, ничего! А то все стены буржуйки лепешечками облеплены. Иногда кое-что перепадало от грузовых эшелонов. Так однажды я поел солидол – думали, что это комбижир. И когда пришли под Белград, Первое мая наступило, водку дали по сто граммов, и ничего больше. Наш Пузанов запивал ее настоящими слезами – от обиды. Бывало в  эшелоне и так – сухарь в палец толщиной и банка в 400 граммов китового мяса на весь день для шестнадцати человек!

–  Но почему же вас голодом морили?

–  Потому что эшелон никому не нужным оказался. Мы не заняли еще боевые порядки и ни к какому довольствию приписаны не были.

Блуждающий эшелон такой?

–  Да. А в Белграде была еще и распутица. Старшина возьмет трех солдат – что принесут в вещмешках, то и есть. А приносили в основном сухари и концентрат. Горох, например. Пожиже разведут – это суп, погуще — пюре. А земляные работы сил требовали много. Сил и времени. Днем отводили нас в тыл дивизиона. Так я на этот горох с тех пор смотреть даже не могу. Зато когда дороги открылись, мешками сахар и табак носить стали. А там началась еще суворовская забота о солдате – присылали рецептуру повару. А у нас был Жумагул Назаров, алмаатинец повар. Однажды мы спим после ночной копки и вдруг такая ругань –  на всех возможных языках! Оказывается, он решил угостить всех борщом. А у нас была в то время трофейная немецкая кухня, и вот он все по этой самой инструкции сделал, пропорции соблюл, как вдруг из клапана, что наверху выпускает пар, как из мясорубки – колбаса. Оказывается, в рецептуре указаны были свежие овощи, а привезли сухие. И вот клапан этот и вырвало. Но это все лирика.

Скажите, а что самое тяжелое на войне?

– Гибель друзей. Это я на себе испытал. Сколько живу, столько помню смерть Димки Елькина – замечательного парня-москвича. Было это на Кировоградщине, под Верблюжкой. Немцы закопали «фердинанд» – это такая самоходная бронированная пушка на гусенице типа танка-«тигра». И командир дивизии дал нашему полку команду организовать несколько наблюдательных пунктов, чтобы засечь эту пушку. Она в посадке, закопалась и никак не видна, а как что-то начинает двигаться по полю, тут же стреляет. И вот нас с Димой назначили следить за ней, и мы пошли в балку со стереотрубой. Наблюдаем по очереди:  один смотрит, другой в углублении ждет. Я говорю: «Ну все, ты как бы отдежурил, давай теперь я!». Он: «Сейчас, сейчас! Вот только я…», и в это время болванка попадает в торец бревна, ему мгновенно сносит голову, и он падает на меня. Я подхватываю его на руки, а толку что? Представляете! Так вот –  на другой день ребята ведут пленного немца, а я сдержаться не могу. С кулаками на него набросился.

– Поди как в детстве, когда драка затевалась?

– Нет. У меня подружка была – Тамара Сладкова, она за меня дралась. А тут вот сам из себя вышел. Но это один лишь случай. А каких только смертей мы не видали там! В госпиталях умирали тяжелораненые. На поле бомбежка, ляжешь, прижмешься к земле, переждешь все, встанешь, а вокруг все полегли. Или – под Харьковом. Огуречное поле, все бросились собирать огурцы. А повар, земляк наш Жумаджума Назаров мешок даже прихватил, чтобы нас потом попотчевать. А тут истребители. Посекли все, смешали с землей. И Жумаджума не поднялся тоже. А то вообще бывала нелепость. Командир отдельного противотанкового дивизиона был у нас –  Сушицкий. Уж он-то, казалось, в каких только переделках не побывал, все, что можно было и не можно, на поле боя прошел, отовсюду цел вышел, а подлая, предательская пуля настигла его в тылу.

– Говорят, война открывает в человеке скрытые возможности?

– Причем, для самого него зачастую неожиданно. На себе испытал, знаю. В 1943-м, например, меня контузило, семнадцать дней я пробыл в медсанбате с полной потерей зрения, слуха, речи. Потом все постепенно стало возвращаться,  а вот говорить я не мог –  полный рот языка. А тут разговор: приезжает эвакогоспиталь, и нас повезут в тыл. В тыл – это батальон свой потерять. Терять не хотелось, и решили тогда все пойти к Морозову. Пришли, он вызывает нас по одному, а я волнуюсь –  как объясняться буду? И что ты думаешь? Открываю дверь его кабинета и четко, легко произношу каждое слово. Никаких тебе сложностей, язык срабатывает как надо. Вот вам и «не могу»!

Или вот зимой мы в какой-то хате остановились. Один к одному сидим, потому что лежать негде, и кто-то из медвзвода давай смеха ради температуру всем мерить. И что же? Самая низкая оказалась 37, 8 градусов. То есть, все были практически больны, но никто этого не чувствовал.

Мобилизация внутренних сил?

– Если хотите. А до этого, когда я пришел из медсанбата, ребята дали мне хорошие офицерские сапоги. Только прохудились они. «Ничего, –  говорит старшина, –  завтра я тебе ботинки дам, а сапоги мы починим». Но тут на Харьков пошли, не до того было. И я остался в сапогах. Кожи нет, подклад только матерчатый. Так я все бои в них прошел, и ничего!

Организм живет за пределами возможного?

–  И это удивительно. Рассказывали у нас –  артиллеристу руку оторвало, он взял ее в другую, здоровую, пришел к командиру и докладывает: «Задание выполнил!». Или –  под Курской Дугой комсомольское собрание. И –  обстрел. Солдата ранило в плечо, кровь хлещет, а он: «Хлопцы, я же не заплатил комсомольский взнос!»  А то вот друг мой, летчик Петя рассказывал. Его подбили, он попал в плен. И там, в плену, сохранял комсомольский билет… в ране. Свернул его, как сигарету, выдрал корку на теле и вложил. А когда рана зажила, продолбил в костыле отверстие, туда прятал.

–  А как насчет страха на войне?

–  Страх был, конечно, и всякий. Но больше всего я испытал его на Днепре. Алмаатинец, плавать не умею. А при форсировании связали жердями пустые бензобочки, закатили на них орудия, комплект боеприпасов, да нас еще, отделение разведки, посадили туда. И я, помню, только и думал:  «Сейчас, сейчас перевернемся». У меня тогда привычка была такая –  как только обстрел, мне надо что-то жевать. Так там, на Днепре, я две пачки махорки изжевал. Другой раз было страшно, когда «мессер» за мной гонялся вокруг сарая или амбара посреди поля.

–  Охотился?

–  Да, стрелял. А, может быть, и играл. И еще был случай. Накануне Курской Дуги 6-го июля нас –  нашу и 73-ю, тоже, кстати, алма-атинскую и тоже гвардейскую дивизии –  бросили на стык. Немцы матчасть нашу пропустили, а машины с боеприпасами отрезали. То есть, орудия есть, а стрелять нечем. Таким образом  нас в цепь заложили, и мы давай выходить через лощинку. Народу –  толпа! А немцы стреляют –  удобная западня! Потом офицер один говорит мне: «Боец, следуйте за мной!». Как вышли, не знаю. Офицера ранило в ногу, с  двумя ребятами мы вытащили его из-под огня и –  в рощу! Слышим –  грохот. Это повар наш на бричке, и какая-то небольшая кухня к ней прицеплена. Мы положили офицера на эту бричку, я подложил под него свой вещь-мешок, а пока ходил за автоматом – взрыв! Кони вместе с офицером сорвались вперед, и когда я вернулся назад, то увидел остатки наших дивизионов и ни одного орудия. День шел к концу, наступали сумерки, и было решено переждать здесь ночь. Ну вот. А наутро смотрим – невдалеке церковь большая, в ней наблюдатель и кричит: «Спасайтесь! Танки!». Как мы оттуда выбрались, это фантастика! Хорошо, подвернулся «виллис». Так сколько, ты думаешь, человек в него поместилось? Семнадцать! И мы на нем, этом «виллисе», между танками-то и проскочили. Ну, а когда начался танковый бой, земля под ногами пошла подыматься. Но вот тут –  как на духу! – никакой боязни не было, потому что все были рядом и все вместе. И хоть шаткая, но земля! А потом еще и наши танки пошли.

– Существует момент предчувствия?

– Мне трудно сказать. У меня была чисто юношеская уверенность, что я пройду через все без царапины. И только третьего августа, когда меня стукнуло, я сказал — ага! Но предчувствия или мистического момента ни тогда, ни потом не было.

– Война — тяжелая работа. Переходы, бессонные ночи, бомбежки. Как обстояло дело с отдыхом и сном?

– Отдыхали, где придется и как придется, даже на ходу. Я не помню, чтобы я спал на кровати. Иной раз народу набьется в хату столько, что дай Бог притулиться. Ноги отекут, но ни расправить их, ни повернуться. Бывало, что и в чистом поле выроешь ячейку в снегу, плащ-палаткой укроешься. С ноября 43-го года по февраль 44-го я ни разу не разувался. Кто-то прислал мне портянки — так чтобы одеть их, я носки вместе с кожей снимал.

Почему не переобувались?

– А когда? Я разуюсь, а тут по тревоге вставать. Что ж я босиком побегу?

Вы говорили про заботу о солдате. В чем она выражалась?

– Сначала были дивизионные бани, или так называемая «бочка Капустина». Бензобак –  верх продырявливается и заливается вода. Когда вода закипит, в нее закидывают обмундирование. Завшивленные все были страшно. Спит человек, а сам во сне чухается. Потом баня пошла полковая, а там банные палатки поставили. Три-четыре бани, и мы отделались от живности.

– А у немцев как было?

– У них белье нательное против паразитов особым составом пропитывалось. А у нас самодельная «бочка Капустина».

– Бывало, чтобы кто-то не выдерживал?

– Самострелы? Нет.

– Тема репрессий существовала как-то?

– Нет.

– Бои, походная жизнь ожесточают человека?

– Естественно. Но дома я стал невольным свидетелем разговора мамы с соседками. Нас три брата и сестра — все были на войне. Сестра в эвакогоспитале. Я самый младший. И вот соседки спрашивают: «Ну, как он? Наверное, жестокий стал?». А мама: «Нет, ничего такого я в нем не заметила». Сейчас я понимаю, в чем дело. Во-первых, после мясорубки на Западе я попал снова в училище в Бухару, а потом в Ташкент. Занятия были напряженные, но все-таки в мирной обстановке. Была там и моя любимая художественная самодеятельность. Это хорошая отдушина. А в войне на Дальнем Востоке, куда я попал потом, все было цивилизованно и практически бескровно. Вся испытанная мной до этого горечь компенсировалась.

– Были случаи уклонения от армии?

– Практически нет, хотя, может, что-то и случалось. Потому что однажды одна из соседок меня спросила: «Ты действительно хочешь на фронт? А то одна бабка прививает экзему». Но для меня это была дикость несусветная.

– Помните у Высоцкого: «Он с рассветом вставал, он мне спать не давал, а потом не вернулся из боя». Были ведь какие-то несовмещения характеров. Как это все разрешалось?

– Пока мы учились в Ашхабаде, я был взводным запевалой. Однажды у меня пропал голос. Пошли в столовую, а командир: «Запевай!»  Голоса у  меня нет, я молчу. Он опять: «Запевай!»  Опять молчание. Он: «Газы! Все одевают противогазы! Ложись, по-пластунски вперед! Встать, лечь, встать, лечь!». Словом, мучил он всех так, что в училище мы уже приползли. И один курсант сказал мне: «Будет оружие, первую пулю пущу в тебя!». Но когда меня третьего августа контузило, да еще завалило бревнами и придавило, то ведь спасал меня именно он.

– По дому тосковали, конечно?

– Когда была возможность, писали письма. Но длинное не напишешь. Во-первых, бумага по выдаче, а во-вторых, цензура. А потом, за несколько ночей до того, как призвали меня, мама вывела меня во двор и говорит: «Видишь Полярную звезду? Когда будет тяжело, смотри на нее. Я тоже буду смотреть».

– При сильных обстрелах всем хотелось, видимо, исчезнуть, слиться с землей?

– Даже до смешного доходило. Представляешь –  колея. Солдат спрятал в нее нос, а остальное все наружу. Но он рад и такому укрытию.

Вспоминаете все это часто?

– Смотря на какую тему заснешь. Раньше во сне кричал, ругался. И сейчас Женечка, жена моя говорит, что по ночам на фронтовые темы разговариваю.

— В эти дни вам исполняется 85 лет. От души поздравляю вас.

— Очень признателен. Большое спасибо.

2009 год.

 

 

Абрамович Борис Соломонович

Год рождения: 26.05.1924, гв. мл. лейтенант.  

Место призыва: Фрунзенский  РВК, Казахская ССР, г. Алма-Ата,

Командир взвода 2-й батареи 1471-го  Истребительно-противотанкового артиллерийского полка 60-й Истребительно-противотанковой артиллерийской бригады 1-й Краснознаменной армии 1-го Дальневосточного фронта.

В 1943 году участвовал в Отечественной войне с немецко-фашистскими  захватчиками в Воронежском степном фронте и 2-м Украинском фронте: с 11 августа 1945 г.

Контужен 3.8.43 г.в боях за город   Белгород.

В 1943 году награжден медалью «ЗА ОТВАГУ» — за мужество и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими   захватчиками.

Представляется к медали «За боевые заслуги»

Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг.

Гвардии младший лейтенант тов.Абрамович, участвуя в боях с японскими захватчиками на территории Манчжурии на марше в трудных условиях  горно-таежной местности, по бездорожью, и подвергаясь обстрелу и нападению со стороны противника умело руководил взводом, не имел потерь в личном составе и технике.

В боях за город Муданьцзян 16 августа 1945-го  года  под огнем противника, имея опыт Отечественной войны, переправил свой взвод через реку Муданьцзян без потерь в живой силе и технике. Организовал четкую и бесперебойную связь и разведку на поле боя и лично уничтожил японского солдата.

Командир истребительного  противотанкового артиллерийского полка полковник Захаров.

Сентябрь 1945 г.

(Сайт «Подвиг народа»  podvignaroda.mil.ru)

 

Добавить комментарий